iKaz.kz Қазақстандық ашық мәліметтер порталы

 

 

Биография: Чокан Чингисович Валиханов

Бұл мәлімет 160 рет қаралды

Чокан Чингисович Валиханов родился в 1835 году в зажиточной и влиятельной в степи семье. До 12 лет он воспитывался дома и учился в частной мусульманской школе. Чокан весьма рано проявил свои способности и обратил на себя внимание родственников и некоторых русских чиновников, посещав­ших аул его отца. По воспоминаниям его брата Кокыша, он в пять лет научился писать и читать. Еще будучи мальчиком стал помогать отцу, занимавшему в то время высокий пост в «туземной» администрации, вести делопроизводство на татарском языке.1 Как сообщает А.Х. Маргулан, Чокан еще до поступления в Омский кадетский корпус «читал на чагатайском языке памятники средневековой литературы, упраж­нялся в разговорной арабской и персидской речи, декламации стихов восточных поэтов».2 Он с детства любил фольклор. Ему нравилось записывать песни и сказания, широко распространенные среди казах­ского населения. По словам самого Чокана Валиханова, в шесть лет он впервые услышал известную поэму «Едиге», а в семь лет обработал три ее варианта.

Все новое и занимательное быстро увлекало мальчика. Замысло­ватые линейные и объемные рисунки топографов и геодезистов, ос­танавливавшихся в крепости Кушмурун, где родился и жил Чокан, представлялись ему загадочно интересными. Он увлекся ими и при содействии этих русских специалистов научился рисовать каранда­шом настолько, что мог легко воспроизводить основные портретные штрихи людей.

Биографы Чокана Валиханова отмечают своеобразные черты в его природном характере и поведении, которыми он также выде­лялся среди своих сверстников. Он любил мыслить и действовать по-своему, самостоятельно. Порою убедить его в чем-то, с чем он не был согласен, стоило родителям и близким много труда. Причем «я» Чокаиа не было голым самовоображением. Он был не по возрас­ту серьезным, у него рано появились свои собственные взгляды на то, что «хорошо» и что «плохо». В то время, в особенности в такой аристократической и династической семье, в какой жил Чокан Валиханов, старые традиции держались прочно. Слова властного главы семьи, каким был отец Чокана, как правило, не встречали возраже­ния в семье, тем более со стороны детей, не достигших совершенно­летия. Чокан рос не всегда послушным мальчиком. Бывали случаи, когда он возражал отцу, уклонялся от выполнения его указаний. Эта черта в характере Чокана Валиханова резко проявилась в последу­ющие годы, и в конце концов он был вынужден надолго оставить отцовский дом, хотя и питал нежную любовь к родителям и близким всю жизнь.

В то же время Чокан был ласковым и весьма общительным. Он лю­бил общество взрослых и мог слушать их разговоры часами. Его при­сутствие забавляло старших. Он не отставал от русских геодезистов и топографов, когда увлекался рисованием, и пользовался их теплым расположением. Он не отходил от сказителей и певцов, когда они появ­лялись. Он увлеченно слушал русских чиновников, останавливавших­ся в их доме, которые сообщали различные новости, происходившие за пределами аула. Чокану были чужды робость, стеснительность, пугливость, замкнутость. Он рос сдержанным, но в тоже время актив­ным, располагающим к себе, общительным.

Домашнее воспитание юного Чокана в тех условиях было постав­лено по-своему великолепно, его отец и ближайшие родные были образованными людьми с относительно широким кругозором и инте­ресами. Они надеялись, что Чокан со временем сделает значительную карьеру и будет достойным продолжателем дела и свершений рода. С ранних лет его готовили к этому.

Среди людей, окружавших в своем ауле юного Чокана и занимав­шихся его воспитанием, следует выделить отца, бабушку Айганым и Мусу Чорманова — дядю по матери. Отец Чокана — Чингис Валиханов имел русское образование, что было редким в те времена. Он окончил училище Сибирского линей­ного казачьего войска. Значительную часть своей сознательной жизни Чингис Валиханов усердно служил царизму. В 23 года он был избран старшим султаном вновь созданного Аманкарагайского округа. Эту должность он занимал в течение десяти лет, затем стал совет­ником пограничного управления сибирских казахов (1854 — 1857) и старшим султаном Кокчетавского округа (1857 — 1866). Первый офи­церский чин русской армии он получил в 1838 году, а в 1855 году был возведен в ранг полковника. Его служба неоднократно отмечалась на­градами. Чингис Валиханов был кавалером орденов святого Станис­лава 2-й степени и святой Анны 2-й степени, он был награжден также золотой медалью на Александровской ленте и золотым перстнем с бриллиантами.

Весной 1855 года он возглавил депутацию от казахов Среднего вуза к царскому двору в Петербург. 23 марта 1855 года все члены де­путации были представлены императору Николаю I. Чингис Валиха­нов был произведен в достоинство дворянина Российской империи. Впоследствии, в 1868 году, военный губернатор области сибирских казахов характеризовал его как «вполне заслуживающего внимания правительства» и ходатайствовал о присвоении ему звания генерал-майора по армейской кавалерии.

Человек традиций, придерживающийся местных нравов, в то же время видный чиновник, которому были известны все зигзаги ко­лониального управления казахской степью, видевший перспективу развития личности в царской службе, таков был отец Чокана. Отец сделал немало для того, чтобы Чокан изучил «язык семи народов», в том числе ряд классических восточных языков. Особенно он хотел, чтобы сын освоил русскую грамоту и речь.

Отец Чокана был большим любителем народного фольклора, исто­рии и музыки. В его ауле временами собирались даровитые личности -певцы, сказители, ораторы, знатоки устной народной истории и музы­канты. Юный Чокан восхищался талантом этих людей, их проникно­венным, западающим в душу искусством.

Как правильно отмечает А.Х. Маргулан, «значительное вли­яние на духовный рост маленького Чокана оказала его бабушка Айганым». По-восточному грамотная, обладавшая ясным умом и мужской волей, она была активной личностью, вмешивалась в политические дела и упорно отстаивала семейные привилегии пос­ле смерти мужа. В период реорганизации управления в казахской степи в соответствии с «Уставом о сибирских киргизах» она была одолеваема заботой о том, чтобы сохранить власть своих братьев и сыновей в тех родовых объединениях, которые раньше признавали власть ее мужа — хана Вали. Когда многие старые местные прави­тели все еще раздумывали относительно принятия нового устройс­тва, введенного уставом 1822 года, ханша Айганым с некоторыми своими ближними султанами 25 февраля 1824 года обратилась к царским властям в Омске с просьбой «о скорейшем введении у них в степи порядка и устройства». Этот ее шаг был расценен сибирс­ким начальством весьма положительно.

Стремясь сохранить старые земельные привилегии, ханша Айга­ным просила сибирское начальство отвести подвластным ей двум родовым объединениям (кудайберды-агаевскому и уак-киреевскому) земельные участки и закрепить их за ней. Она также просила пост­роить за счет государственной казны специально для нее дом, мечеть со школой, баню и двор с сараем. В уважение того, что она с рядом братьев и старших детей хана Вали, со своими сыновьями, имевшими влияние в обществе, придерживалась прорусской ориентации и отка­залась удерживать феодально-монархические вспышки, направлен­ные против интересов России, указом правительствующего сената от 30 апреля 1824 года ей была отведена земля «у камня и урочища Сырымбета по реке Ишиму до редута Новоникольского, на сибирской линии состоящего, и по реке Бурлуку за камень Сырымбет в лесах» и разрешено построить дом с мечетью стоимостью в 5 тысяч рублей.2 Этот дом в урочище Сырымбет (заново перестроен в 1832 г.), куда она вошла в 1825 году со своими детьми и родственниками, стал впоследс­твии фамильной усадьбой Валихановых.

Ханша Айганым, которая принимала деятельное участие в воспи­тании Чокана, была энергичной, властной натурой. Во многих проше­ниях, исходивших от местных именитых лиц, ее подпись значилась в числе первых. Она выразила в свое время открытый протест Омскому областному правлению за избрание в некоторых волостях правителя­ми не султанов (не по ханской линии), а выходцев из казахских родов. Увидев, что ее желание в этой части не может быть удовлетворено, она стала домогаться поездки в Петербург на личную аудиенцию к царю. Она писала губернатору Западной Сибири в письме от 21 мая 1828 года, что «не желает, чтобы волости были в зависимости кирги­зов, происходящих от простого племени».

Ханша Айганым пользовалась печатью хана Вали, не передавая ее кому-либо из старших своих сыновей, как это было принято. Маленький Чокан питал особую привязанность к дяде по матери -Мусе Чорманову. Здесь, по-видимому, существенное значение имело, во-первых, то, что у казахов братья матерей («нагашы») пользовались большим уважением в семьях своих сестер, особенно среди племянни­ков («жиен»). Во-вторых, Муса Чорманов был незаурядной личностью, крупным знатоком родословия казахов, фольклора и адата. В-третьих, он много времени уделял Чокану и был к нему по-родственному не­равнодушен.

Муса Чорманов — сын известного бия Чормана Кучукова, занимал должности волостного правителя (1833 — 1841), заседателя от казахов Баян-Аульского окружного приказа (1841 — 1854) и старшего султана Баян-Аульского округа (1854 — 1868). Это был влиятельный человек с трезвыми суждениями. Имел чин полковника. За различные заслуги перед правительством Муса был награжден медалью и орденом. В составе депутации от казахов Среднего жуза два раза был в Петербурге и присутствовал при коронации Александра II.

Муса, как и Чингис, вел полуоседлый образ жизни, наряду со скотоводством занимался земледелием. Муса был сторонником пе­реселения безземельных русских крестьян в казахские степи.2 «В течение не менее полувека Омская администрация пользовалась советами и влиянием на степное население этих трех лиц — султана Чингиса, его сына Чокана и его свояка Мусы Чорманова», — писал Потанин.

Порою он выражал недовольство отдельными сторонами политики царского правительства в Казахстане. В 1865 году в беседе с членами Степной комиссии Муса Чорманов заявил: «Хуже настоящего нам не будет», имея в виду усиление влияния колониальных властей в мест­ных органах и заметное ослабление позиций местной знати. Одно вре­мя Муса предлагал сибирскому начальству обязать старших султанов, биев и старшин отдавать своих детей в русские учебные заведения — в кадетские корпуса, гимназии и университеты с правом поступления по их окончании на гражданскую службу. Он рекомендовал в адми­нистративном порядке изменить «ненужные и бесполезные» обычаи кочевого народа.

После реформы 1867 — 1868 гг. Муса предлагал властям, в целях пресечения подкупа и групповой борьбы, принимавших широкие раз­меры, заменить выборы должностных лиц из казахов жеребьевкой. Казачий офицер И. Катанов писал в 1875 году из Омска Г.Н. По­танину: «Степь делается дойной коровой, которую сосут всякие проходимцы… По-видимому, корова эта хочет брыкаться и ждет только удобного случая… У Мусы, по-видимому, бродят какие-то замыслы относительно будущего управления степью, в нынешнем году было уже несколько заявлений о зачислении в гимназию киргизят. Это предполагаемый противовес грабежу русских уездных начальников».’ Подобные поступки М. Чорманова не нравились представителям колониальных властей, которые стали видеть в нем беспокойного и недостаточно благонадежного человека.

По всему видно, что Муса Чорманов не был пассивной, покорной натурой. Его интересы не замыкались в узком кругу чиновничьих обя­занностей. По-своему он оценивал политику, проводимую царским правительством в Казахстане. Обладал смелостью иногда говорить в глаза ответственным чиновникам об отдельных недостатках управле­ния степью. Однако его требования в основном не выходили за рамки дозволенного, хотя не всегда были приятными для областных началь­ников. Все же с ним, имея в виду его влияние и вес среди местного населения, не могли не считаться в правительственных учреждениях.

Чокан поддерживал с ним теплые отношения во время учебы в кадетском корпусе и службы в Сибирском управлении, писал ему письма из Петербурга и пользовался его материальной поддержкой. В трудные дни, когда осложнились его отношения с отцом, Чокан искал совета и содействия у дяди.

Мать Чокана также была незаурядной женщиной, умелой и власт­ной хозяйкой. Она, как и многие другие выходцы из казахской арис­тократии, более или менее строго придерживалась старых обычаев и порядков в быту и во взаимоотношениях в семье.

Дом родителей Чокана имел значительные связи с внешним миром. И нить управления степью тянулась сюда. Не только многочисленные дальние и близкие родственники, но и многие влиятельные в родовых объединениях люди приезжали в этот дом — одни за советом, другие с предложениями и претензиями, а третьи просто поговорить, погос­тить, узнать новости и поклониться. Часто посещали этот дом и раз­личные, проезжие русские чиновники.

В доме родителей Чокана много говорили в этот период о делах ди­настии Валихановых и Аблайхановых, о борьбе за власть, разгоревшейся среди родственных фамилий, об обидах, нанесенных друг другу, о недовольствах одной части султанов политикой царизма в Казахстане и о поддержке ее другой частью. Для впечатлительного мальчика многое из того, что он слышал, не могло пройти бесследно. Первые искорки раз­мышлений, пусть даже наивных, появились у него именно в эти годы.

В 12 лет Чокана отдали в Омский кадетский корпус, в стенах кото­рого он рос и достиг совершеннолетия. Пребывание в этом учебном заведении имело существенное значение в формировании Чокана как общественно-политического деятеля. Самыми важными чертами внутренней жизни кадетского корпуса в годы обучения в нем Чокана, отличавшими его от многих военных учебных заведений в России, по­жалуй, были: а) известное вольнодумство и буржуазный демократизм ряда ведущих преподавателей; б) многие кадеты являлись выходцами из казачьей среды, питавшей недовольство сословной и земельной политикой царского правительства; в) само расположение этого учеб­ного заведения в Западной Сибири, превращенной правительством в обширный район ссылки и поселения «политических преступников» и всяких других нежелательных в метрополии элементов, не могло не иметь определенного влияния на жизнь в корпусе.

В момент поступления Чокана Валиханова в кадетский корпус здесь происходили значительные перемены в постановке преподавания учеб­ных дисциплин, обновление преподавательского состава, улучшение быта кадетов и их воспитания. Эти перемены, намного повысившие значение этого учебного заведения, были связаны: во-первых, с преобразованием в 1846 году «училища Сибирского линейного казачьего войска» в кадет­ский корпус1 со всеми вытекающими отсюда последствиями; во-вторых, с приходом к руководству корпусом энергичных и образованных людей, сумевших привлечь к преподаванию подготовленных учителей.

Омское казачье училище до 1846 года оставалось захолустным учебным заведением. В нем, за отдельными исключениями, не было образованных и постоянных преподавателей. Отдельные студенты университетов, по тем или иным причинам оказавшиеся в Сибири, в роли учителей в училище задерживались недолго. Да многие из них попадали туда случайно и не были подготовлены для педагогической работы. В низших классах учителями состояли одни урядники с ог­раниченными познаниями и кругозором.

Основным методом учебы было механическое заучивание положений и цитат из различных посредственных учебных пособий. Поскольку такие пособия были только у преподавателей, учащиеся тратили значитель­ное время на переписывание из них целых страниц. Основой развития «внутреннего сознания долга» и источником формирования «понятий и чувств» воспитанников считались в училище «Начатки христианского учения», «Пространный катехизис» и «Сто четыре священных истории», догмами из которых занимали внимание учащихся в классах, во время молитвенных часов, постных дней и посещений церковной службы.1 Все это происходило в условиях строжайшего соблюдения «дисциплины и субординации», разгула грубости со стороны офицеров, а в особенности урядников. Провинившихся публично пороли, прогоняя сквозь строй под ударами плетей и палок. Вот почему это училище негласно называлось «казачьей бурсой».

С преобразованием училища в кадетский корпус многое измени­лось к лучшему. Самое важное — были приглашены из Петербурга и других городов образованные молодые офицеры, воспитатели и пре­подаватели, увлеченные не только своими узкими специальностями. Из прежних учителей в корпусе были оставлены только наиболее опытные и способные, такие как Н.Ф. Костылецкий и Т. Гонсевский. Урядники во всех классах заменялись офицерами. Обновилась про­грамма обучения кадетов, она приобрела более научный характер, В лекциях дух творчества стал вытеснять долбление «от сих до сих». По отношению к кадетам поощрялась вежливость, с ними стали обра­щаться на «вы». Намного улучшился быт и обслуживание кадетов.

Кадетский корпус был призван «приготовлять своих воспитанников для службы офицерами в линейных батальонах и в казачьих войсках От­дельного сибирского корпуса». В него могли поступать как дети казачьих и пехотных офицеров, так и дети чиновников из дворян в Сибири. По реко­мендации генерал-губернатора Западной Сибири в нем могли обучаться дети казахских султанов и лиц, имеющих военные и гражданские чины.

Учебным планом, принятым в корпусе в период обучения Чокана Валиханова, предусматривалось изучение следующих дисциплин: математики и геодезии; «строительного искусства с главными начала­ми архитектуры»; естественной истории; оснований физики и химии; русской и всеобщей истории; русской и всеобщей географии; русского языка; французского или немецкого языка — для детей линейных офи­церов и гражданских чиновников из дворян; татарского языка — для воспитанников из казачьего сословия и казахов; закона божьего; ос­нований артиллерии; полевой фортификации; начальной тактики, во­енного судопроизводства и правил делопроизводства; чистописания, рисования и черчения. Кадетов обучали также гимнастике, плаванию, танцам, фехтованию и верховой езде. Занятия по строевой и стрелко­вой подготовке, топографии и саперному делу в основном проводились в период лагерных выездов. Обучение в корпусе было семилетним. На последнем курсе изучались специальные военные науки, от которых дети казахов освобождались.

Сибирский кадетский корпус по постановке преподования и качес­твенному составу учителей, офицеров воспитателей, по тем знаниям, которые он давал своим воспитанникам, и по успехам кадетов вскоре стал лучшим в тех условиях учебным заведением в Сибири.

«Новый дух в заведение», как указывает Г. Потанин, внес инспектор классов, молодой артиллерийский капитан Ждан-Пушкин. С его при­бытием в начале 1847 года «в корпусе заметно усиливается деятельность как по учебной, так и по воспитательной части». Он оказался хорошим организатором. Вместе с тем он был высокообразованной личностью: знал немецкий, французский и английский языки, любил европейскую литературу, мог читать лекции по истории и вести курс алгебры, геомет­рии и артиллерии не менее интересно, чем преподаватели-специалисты. По характеру он был сдержан и благороден, любил свое отечество и военную службу и вскоре завоевал симпатии воспитанников.

По своим убеждениям Ждан-Пушкин вряд ли был последователь­ным монархистом. Его преданность престолу не была сухой и одно­сторонней. Она смягчалась влиянием либеральной и радикальной общественной мысли в России. Ждан-Пушкин с симпатией относился к некоторым русским революционерам и их судьбе, постоянно выпи­сывал и читал петербургские передовые журналы. Он хотел в рамках царского режима придерживаться принципов гуманности и добра. И следуя этим своим убеждениям, он не стеснял мысли и работу других преподавателей, терпеливо относился к некоторым вольностям в их лекциях. Ждан-Пушкин сыграл важную роль в интеллектуальном воспитании молодых кадетов. Г. Потанин, обучавшийся тогда в кор­пусе, писал позже, что Ждан-Пушкину «были мы, конечно, обязаны своим воспитанием».

Разумеется, намерение Чокана Валиханова получить ответственную должность в казахском обществе было встречено в штыки со стороны омского начальства и местной крупной знати. Несмотря на то, что он по­лучил большее количество голосов, чем его соперник, областной губер­натор отклонил кандидатуру Чокана Валиханова. Скрытые мотивы это­го шага губернатора хорошо изложены самим Валихановым. В одном из писем друзьям он писал: «Господа эти, как областные, так и приказные, поголовно восстали против этого (т. е, против его избрания. — Авторы). Ты понимаешь почему. Областные лишились бы нескольких тысяч, которые они стягивали со старшего султана, а приказным, действитель­но, если бы я был султаном, пришлось бы идти по миру. Видишь, что тут для чиновников своего рода «быть или не быть»… Чиновничество начинает подстрекать самолюбие богатых и честолюбивых ордынцев и пугать их, что если Валиханов будет султаном, то всем будет худо, он, мол, держится понятий о равенстве и отличать вас по роду, богатству, как свой брат натуральный киргиз, не будет; пустили в ход и то, что я не верю в бога и с Магометом состою в личной вражде».

Эта неудача с избранием в старшие султаны глубоко тронула чувствительную душу Чокана Валиханова. Он переживал не потому, что не стал султаном. Он томился, не видя просвета в сплошной тьме злоупотреблений и бесчинств царских и местных чиновников и не на­ходя должной опоры в народе, не дозревшем для активных действий и борьбы против этих общественных зол. В отчаянии он восклицал: «Черт знает, что это такое, хоть в пустыню удаляйся».

Ответить

Ваш email нигде не будет опубликован. Обязательные поля отмечены *

Вы можете использовать HTML теги и атрибуты <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>